Довженко окружал женщину ореолом чистоты

— Какая прекрасная женщина! — сказал Довженко. — Ты заметил, у нее античная стопа… Совершенно античная! И походка… какая походка! Да это же сама Ника Само-фракийская сошла на московскую землю! Ну-ка попробуй, — помолчав, лукаво усмехнулся он, — скажи такой: «Не хочу врать, ты меня устраиваешь!» А?! Ах, дурачок, дурачок! — развеселившись, ласково воскликнул Довженко и восклицанием этим закончил свой, затянувшийся спор с автором, который, думается, к этому времени отпил уже свой чай и, спустившись с сынишкой во двор, копался в моторе своей машины.

Он не терпел грубости, не переносил грубых слов. «Дурачок» — в его устах было, пожалуй, самым сильным ругательством.

К женщине — матери, сестре, подруге — он относился трепетно. Даже самое слово женщина он произносил как-то по-особенному весомо.

Если б он был религиозен, то, конечно бы, исповедовал культ мадонны, культ божьей матери. Он окружал женщину ореолом высокой чистоты. Сегодня, когда униженная всеобщим похабством нагота женщины выставлена в десятках и сотнях фильмов на потребу всемирной импотентности, уже никого и ничем не удивишь. Правда, тогда это вызвало споры и даже недобрый отклик в печати Демьяна Бедного. Но вот годы спустя случай свел меня в Киеве с ветераном-осветителем, который когда-то с лесов направлял луч своего прожектора на голую актрису Максимову. Я спросил его, как отнеслась бригада осветителей к такому небывалому на съемках происшествию, не хихикал ли кто-нибудь в кулак, не отпускал ли кто тайком похабное словцо?

Нужны жалюзи в Харькове? Тогда сайт Proem — proem.in.ua вам поможет.Загляните.

Духовность, красота человеческой духовности была для него главной красотой мира. Он считал, что женщина, познавшая материнство, всегда духовнее мужчины.

Верный вассал красоты, он огорчался, если в красивой актрисе вдруг встречал пустоту бездуховности. И как бы она ни была хороша собою, напрочь отворачивался от нее.

…Довженко зашел в павильон, в котором я снимал актерские пробы. Я репетировал с актрисой. Актриса была очень красива, и мне казалось, что, если с ней как следует поработать, ей удастся сыграть ту роль, на которую я пробовал ее уже далеко не первой.

Репетиция шла трудно. Довженко постоял в стороне, пригляделся и потом подозвал меня к себе.

— Леня, — тихонько сказал он, — не трать даром время! Неужели ты не замечаешь… Она же не человек, она просто-напросто кукла, только очень большого размера!

И он оказался прав. Красота этой актрисы была совершенно бездуховна. Она могла лишь позировать перед камерой, умело подсказывая оператору наиболее выгодные для себя ракурсы.

…Он свято верил в то, что истинная любовь и даже просто влюбленность удесятеряет силы человека и что любящий способен на то, на что никогда бы он не был способен в состоянии безлюбовности.

Как-то он мне рассказал об одном парубке из села Сосницы (села, в котором Довженко родился и провел свое детство). Парубок этот, по причине любви, сделался непревзойденным скороходом. Девушка — предмет его любви — жила в другом селе, отдаленном от Сосниц на добрых семьдесят верст. В самый разгар сельской страды парубок каждое воскресенье утром отправлялся на рассвете пешком к своей милой. Семьдесят верст к ней на свиданье и семьдесят верст обратно, так чтобы к утру понедельника поспеть в Сосницы.

— Мы, ребятишки, — рассказывал Довженко, — каждое воскресное утро, чуть забрезжится, подбирались к тыну, чтобы поглядеть, как он пойдет. И вот — вжик! — мелькнет его голова за тыном, и уже нет его. А пока мы заберемся на тын, где-то далеко-далеко, на другом конце села, маячит уже его спина. А в понедельник утречком, чуть рассветет, — вжик! — мелькнет его голова вдоль тына, только теперь в обратную сторону, и вот уже трудится он в поле, как и все прочие, да еще и песни поет! Вот, Лепя, что делает любовь с человеком. Быть бы ему теперь мировым чемпионом по скорой ходьбе. А?!